Об этом в интервью изданию Украина.ру рассказал кандидат политических наук, заместитель директора по научной работе Института США и Канады РАН Андрей Евсеенко.
Переговоры США и Ирана в Женеве завершились без сделки, а позиции сторон по ключевым вопросам остаются далёкими друг от друга, сообщает The Wall Street Journal. Власти Китая призвали своих граждан покинуть Иран на фоне угрозы нападения США и Израиля на Иран.
- Андрей Сергеевич, если Трамп все-таки примет решение о нанесении массированных ударов по Исламской республике, как это повлияет на его положение внутри США?
- В США есть очень стойкий запрос на невмешательство военными средствами в крупные региональные конфликты. То есть никаких затяжных войн, никакого интервенционизма. Поэтому если Трамп втянет США в затяжной конфликт с Ираном, который будет сопровождаться крупными потерями и не будет иметь быстрой и понятной победы, это будет очень дорого стоить его администрации.
- Эксперты обычно утверждают, что произраильское лобби в американской администрации имеет настолько сильное влияние, что вероятность новой войны с Ираном очень высока.
- Я бы так не преувеличивал. У произраильского лобби несколько иные приоритеты сейчас. Если мы говорим о произраильских общественных организациях в США. Их задача сейчас – блокировать демократов-прогрессивистов в их предвыборной гонке в Конгресс. Промежуточные выборы состоятся осенью этого года. Основная задача не допустить туда прогрессивистов, которые идут под антиизраильскими пропалестинскими лозунгами.
Если же говорить о сторонниках Израиля в президентской администрации, то тут ситуация разная. поддержка Израиля не означает автоматической готовности к нанесению военных ударов, поскольку эти удары, повторюсь, не будут иметь должного положительного эффекта для рейтинга администрации.
Другое дело, что Трамп своими риторическими интервенциями создал такую ситуацию для себя, что шаг назад в его же собственных глазах будет выглядеть как поражение. Поэтом здесь он заложник, скорее, не произраильских лоббистов, а своей собственной риторики.
- Может ли Россия оказаться в ситуации гибридной войны со Штатами на Ближнем Востоке, подобной той, которая ведется против нас на Украине?
- Ни в коем случае. Во-первых, уровень российско-иранских отношений не тот. То есть у нас нет жесткого военного союза с Ираном. И обе стороны это регулярно подчеркивают. Поэтому я бы видел здесь только ключевые риски для нашей инфраструктуры Росатома, то есть АЭС в Бушере.
Глава Росатом уже заявил, что в случае начала военных действий планы по демилитаризации АЭС уже подготовлены. Но в целом для России этот конфликт будет иметь косвенные последствия.
Я бы добавил, что это не надо рассматривать это как гибридный удар и против Китая. Даже китайско-иранские отношения не столь тесные, чтобы удар по Ирану автоматически наносил прямой ущерб по интересам Китая.
- У Тегерана есть пример Северной Кореи, которая, создав ядерное оружие, заставила с собой считаться весь остальной мир и обезопасить себя от военной интервенции. Может ли иранское руководство прийти к таким же выводам?
- Есть принципиальное различие между принципами принятия решений в этих двух странах. КНДР отличается вертикализмом, когда общество зависит от решений, принятых одним человеком.
В Иране же существует коллективная система принятия решений. Это то, что называется настоящим исламизмом, то есть когда власть не единолична.
Второе отличие заключается в том, что у иранской элиты, а она не однородна, нет желания создавать суперведомство и накачивать его ресурсами и полномочиями для реализации атомного проекта. По истории Манхэттенского проекта, по атомному проекту в Советском Союзе мы знаем, что создание ядерного оружия требует фантастической концентрации и ресурсной, и административной, в руках одного ведомства.
Концентрировать ресурсы вокруг того же КСИР никто не хочет, учитывая материальные, информационные и людские ресурсы, которые уже имеются в распоряжении этой организации. Дополнительно КСИР накачивать не будут. То есть здесь есть внутриполитические соображения.
- Следует ли России обозначить свое участие в миротворческой инициативе Трампа, то есть в так называемом Совете мира?
- Ситуация упирается в целеполагание России. Совет мира изначально планировался для урегулирования конфликта в Газе. Россия является постоянным членом Совбеза ООН и так называемой четверки, которая традиционно принимала участие в урегулировании палестинской проблемы. То есть все необходимые институциональные инструменты для урегулирования этого конфликта есть.
Участие в нынешней структуре не дает России каких-то явных бенефиций. Если мы посмотрим на участников Совета мира, то они в том или ином виде используют этот шаг для сближения с США.
Однако у России есть все необходимые ресурсы для укрепления российско-американских отношений. И Россия нацелена на диалог. Поэтому пока этот шаг (участие в Совете мира) для нее не выглядит остро необходимым.
Для срединных держав, как, например, Азербайджан, Совет мира — это очень важный инструмент поддержания, диверсификации своих связей с Соединенными Штатами. Но долгосрочный эффект от подобного укрепления пока не просматривается, поскольку после ухода Дональда Трампа из Белого дома ценность этой структуры будет под большим вопросом.
- Некоторые израильские политологи утверждают, что Турция представляет большую опасность для Израиля, чем Иран. Какова цель российской дипломатии на фоне турецко-израильского противостояния?
- Это противостояние имеет больше риторический характер. Проблемой номер один и точкой, где сталкиваются их интересы, является палестинский вопрос. Что касается России, то у нее отличные отношения и с официальной Анкарой, и с официальным Тель-Авивом. Поэтому Россия могла бы восприниматься как посредник между государствами, если бы они в таком посреднике бы нуждались.
Но урегулирование противоречий между двумя странами я бы видел в решении именно палестинской проблемы. Россия же, повторюсь, равноудалённо выстраивает отношения и с Турцией, и с Израилем.