Парвус и Эпштейн. Сходство судеб и места в истории
11:11 11.02.2026 (обновлено: 17:23 11.02.2026)
© Фото : коллаж Украина.Ру
Насколько связаны между собой гениальность и злодейство? Большинство людей инстинктивно не готово признавать за злодеями гениальных способностей, это как бы противоречит всей метафизике здравого смысла!
Вместе с тем, данная тема будоражит человечество с древнейших времен и широко обсуждается как в мировой литературе, так и среди философов, психологов и иных гуманитариев. Мы не будем здесь погружаться в психологию злодейства, оставим это на откуп литературоведам, психоаналитикам и моральным философам, но сосредоточимся на конкретных личностях, чей след в истории невольно вызывает в сознании наблюдателя двойную оптику.
В нашем предыдущем материале мы писали о феномене Джеффри Эпштейна (см. "Джеффри Эпштейн: сексуальный преступник или финансовый гений?"). Сегодня же выведем под рампу другую фигуру, во многом напоминающую нам Эпштейна, но не в деталях, а в принципе. Имя этой фигуры – Александр Парвус, он же Израиль Гельфанд, известный деятель российской и германской социал-демократии, революционер и успешный бизнесмен, чьи методы финансового анализа легли в основу как идеологии мировой революции, так и мир-системной теории Иммануила Валлерстайна.
Имя Парвуса в сознании широкой общественности связано, прежде всего, с историей перевоза Ленина и команды русских революционеров в легендарном "пломбированном вагоне" из Швейцарии в революционный Петроград на деньги германского Генштаба. Причем, до сих пор ведутся споры о том, правда это или нет, исторический факт или устойчивый вымысел, не подтвержденный объективными фактами? Но сам по себе эпизод с "пломбированным вагоном" – лишь мелкая деталь, которой, вне зависимости от ее правдивости, я бы не стал придавать значения какого-то судьбоносного фактора. Гораздо более существенным моментом в истории русской революции является, на наш взгляд, личность самого Парвуса, равно как и его представления о судьбах современного мира.
Подобно Джеффри Эпштейну, Парвус родился в бедной еврейской семье, его отец был простым одесским грузчиком, одним из тех самых, о которых пел Марк Бернес. Но зато образование, в отличие от самоучки Эпштейна, он получил хорошее. На стипендию Палестинского фонда Парвус изучал в Базеле политэкономию и получил степень доктора философии. Потом работал в швейцарских и немецких банках. Но если Эпштейн так и "застрял" в финансовой системе, то Парвус пошел дальше. Благодаря своей эрудиции и способности к убеждению (еще одна черта, роднящая его с Эпштейном), Парвус завязал контакты с наиболее знаковыми фигурами тогдашней социал-демократии, как русской (группа "Освобождение труда"), так и с немецкой (интеллектуальная элита Второго Интернационала).
На основании своих политэкономических штудий и дискуссий с немецкими товарищами по партии, Парвус пришел к творческому осмыслению марксизма и примкнул к крайне левому, революционному крылу СДПГ, в которую вступил в 1891 году. В отличие от Маркса, он пришел к выводу, что социалистическая революция возможна не только в наиболее развитых капиталистических странах, но имеет даже большие шансы на успех в странах так называемой "капиталистической полупериферии" – т. е. стран, расположенных между развитым капиталистическим ядром и совершенно неразвитой периферией как наиболее эксплуатируемой финансовым империализмом частью мира.
Значение полупериферии (к которой Парвус относил страны типа России, Османской и даже Австро-Венгерской империй) он видел в том, что тут (в отличие от полной периферии) уже существуют зачатки промышленного пролетариата, который может взять на себя миссию по обрушению еще не окрепшего капитализма, а дальше включится эффект домино, который и составляет природу "перманентной революции", вплоть до ее окончательной победы в мировом масштабе. Революцию он видел как долгосрочный процесс, а не как единичное событие.
Свои идеи Парвус продвигал через социал-демократическую прессу, как немецкую, так и российскую. Его квартира в Мюнхене превратилась в подобие штаба мировой революции, частыми гостями которого были такие знаковые фигуры, как Владимир Ленин, Лев Троцкий, Карл Радек и Роза Люксембург. Всех их можно считать учениками Парвуса, хотя позже их идеологии и политические практики серьезно разошлись. Пожалуй, наиболее близким соратником Парвуса была Роза Люксембург, которая понимала своего учителя не только в силу блестящего экономического образования, но так же, как близкая соратница по СДПГ. Более того, их взаимоотношения были настолько близкими, что ряд авторов высказывал предположения о наличии между ними романтической связи (документально это никак не доказано).
Парвус явился одним из организаторов революционных событий в России в 1905 году и даже одно время возглавлял Петроградский Совет. Тогда же он опубликовал "Финансовый Манифест", призывающий к обрушению банковской системы Российской империи. Это был пик его революционной популярности, но за "Манифест" власти упекли его в тюрьму (снова как Эпштейна, правда по другой "статье"), причем посещать его приезжали из Германии лично Карл Каутский и Роза Люксембург. В конце концов, после ряда головокружительных приключений, Парвус вновь оказался в Германии, а в 1910 году переехал в Османскую империю, в Стамбул, где включился в революционное движение младотурков.
В Стамбуле Парвус активно публиковал в местной прессе свои революционные опусы с критикой финансового капитализма, которые привлекли к нему внимание турецких банкиров, увидевших в авторе талантливого аналитика и предложивших ему работать уже на них. Через банкиров Парвус вышел на крупных предпринимателей и сделал на международных контрактах большие деньги. Но при этом он не оставлял надежды на развитие революционного процесса и в марте 1915 года направил германскому правительству подробный план организации революции в России, известный под названием "Меморандум д-ра Гельфанда".
Но к тому времени его репутация среди социал-демократов уже сильно пошатнулась, бывшие ученики и соратники, включая Розу Люксембург, видели в нем циника, предавшего ради денег революционные идеалы. Однако Парвус, в отличие от них, видел в финансовом капитале не врага, а необходимого союзника в борьбе за снос устаревших политических режимов полупериферии, тормозивших развитие капитализма как необходимого условия созревания социалистического миропорядка. Объективно его действия должны были способствовать захвату финансовым капиталом активов противоречившего его глобальным интересам промышленного капитала, ориентированного на узконациональные факторы – локальные рынки, протекционизм и т. д. И только полная, всемирная победа финансистов-глобалистов могла модернизировать институты собственности, а также монетарной и технической инфраструктуры под требования новой, уже посткапиталистической экономической формации или "социализма" (в парвусовском понимании этого слова).
Но как это докажешь марксистам-догматикам и действовавшим на эмоциях пламенным революционерам? Парвус, как и Эпштейн, предпочли действовать в одиночку, не вдаваясь в объяснения для тех, кто их принципиально не мог понять в силу дефицита когнитивных способностей. Оставалось действовать в высшей степени самостоятельно, совершенно в духе рабочего принципа главы Банка Англии Монтегю Нормана: "Никогда не извиняйся, ничего не объясняй"! И Парвус действовал. Он договорился с германскими властями о спонсировании революционной активности в России и переброске туда из Швейцарии, в пресловутом "пломбированном вагоне", Ленина и его соратников.
Чем закончилась эта операция – хорошо известно: Парвуса выбросили "из песочницы", заявив, что "революцию надо делать чистыми руками". А дальше в России пошла борьба за власть и переустройство страны уже по большевистским лекалам, согласно которым банкиры и капиталисты – не союзники, а лютые враги. Идеи мировой революции, которые пытался продвигать Троцкий сотоварищи, были отброшены в пользу концепции "социализма в одной стране". Это, согласно доктрине Парвуса, была изоляция одной из полупериферий капиталистического мира со всеми вытекающими отсюда последствиями. Остатки феодального способа производства были преодолены, страна индустриализировалась, но потом, когда созрели "объективные условия", Россия открыла свои границы для международного финансового капитала.
Т. е. все произошло строго по Парвусу. Революция может начаться на периферии,
но социализм не может быть построен на периферии в изоляции, ибо без полной глобальной победы финансового капитализма социализм либо невозможен, либо обречен на вырождение. Парвус считал финансовый капитализм исторически неизбежным, централизующим производственные процессы системы управления, что разрушает старые формы собственности и консолидирует техническую и организационную базу социализма. Иными словами, финансы на первом этапе мировой революции – это не враг пролетариата, а тот, кто просто выполняют работу за социалистов, концентрируя ресурсы и дисциплинируя экономику.
но социализм не может быть построен на периферии в изоляции, ибо без полной глобальной победы финансового капитализма социализм либо невозможен, либо обречен на вырождение. Парвус считал финансовый капитализм исторически неизбежным, централизующим производственные процессы системы управления, что разрушает старые формы собственности и консолидирует техническую и организационную базу социализма. Иными словами, финансы на первом этапе мировой революции – это не враг пролетариата, а тот, кто просто выполняют работу за социалистов, концентрируя ресурсы и дисциплинируя экономику.
Что касается социализма, то он приходит не вместо финансового капитализма,
но лишь после того, как последний сделает свою работу. Капитализм зреет в своем ядре, но ломается на периферии, а социализм возможен только как общий мировой результат. Революция может вспыхнуть там, где имеет место слабое государство, но, чтобы построить социализм, весь мир, включая глубокую периферию, должен быть предварительно проникнут финансовым капитализмом. И даже если взорвутся отдельные полупериферийные государства, капитализм продолжит свое системное проникновение в глубокую периферию, и именно через это социализм сможет стать в действительности устойчивым. Такова парвусовская диалектика труда и капитала.
но лишь после того, как последний сделает свою работу. Капитализм зреет в своем ядре, но ломается на периферии, а социализм возможен только как общий мировой результат. Революция может вспыхнуть там, где имеет место слабое государство, но, чтобы построить социализм, весь мир, включая глубокую периферию, должен быть предварительно проникнут финансовым капитализмом. И даже если взорвутся отдельные полупериферийные государства, капитализм продолжит свое системное проникновение в глубокую периферию, и именно через это социализм сможет стать в действительности устойчивым. Такова парвусовская диалектика труда и капитала.
История подтвердила правоту такого анализа, но сегодня это очевидно отнюдь не левым догматикам, от марксистов-ленинцев до троцкистов и сталинистов, а в большей степени – либеральным и либертарианским мыслителям, включая неомарксиста Валлерстайна. Причем, в последнее время принципы валлерстайновского мир-системного анализа все больше резонируют с "экономикой сложности" (complexity economics) технократического мыслителя Брайана Артура – одного из руководящих сотрудников американского Института Санта-Фе, интеллектуально курирующего разработки прагматиков из Кремниевой долины, и одним из активных сооснователей и сотрудников которого был все тот же Джеффри Эпштейн!
Экономика сложности и мир‑системный анализ произошли из разных источников, но между ними существует удивительно глубокое концептуальное родство. Артур исходил из теории сложности и экономики технологий, а мир‑системный анализ — из исторической социологии и политэкономии. Тем не менее, обе дисциплины описывают одни и те же механизмы, только на разных уровнях приложения. Общими же здесь являются следующие выводы:
1. Зависимость от траектории движения: история важнее текущих условий.
2. Возрастающая отдача и сетевые эффекты: власть есть контроль над сетями.
3. Нелинейность и отсутствие равновесия: экономические системы живут, эволюционируют и являются по своей природе нестабильными.
4. Эволюционные модели: экономика – это экология.
5. Иерархии есть результат динамики институционального развития, а не "естественный порядок" (природа).
6. Системные кризисы как механизм обновления: кризисы – это эволюционные скачки.
2. Возрастающая отдача и сетевые эффекты: власть есть контроль над сетями.
3. Нелинейность и отсутствие равновесия: экономические системы живут, эволюционируют и являются по своей природе нестабильными.
4. Эволюционные модели: экономика – это экология.
5. Иерархии есть результат динамики институционального развития, а не "естественный порядок" (природа).
6. Системные кризисы как механизм обновления: кризисы – это эволюционные скачки.
Таким образом, Валлерстайн и Артур используют одни и те же принципы сложности, объясняют неравновесность экономических систем, показывают историческое формирование структур власти, описывают закрепление ранних преимуществ и рассматривают экономику как эволюционную сеть. Разница – лишь в масштабе. Экономика сложности — это микро и мезоуровень (технологии, фирмы, рынки). Мир‑система — макроуровень (государства, цивилизации, глобальная экономика). Но механизмы у обеих удивительно похожи. В известном смысле, на этом примере мы видим удивительное совпадение левой и правой мысли, говоря точнее – принципов левого и правого либертарианства, ориентированных на индивидуальность и свободу творчества, при одновременном понимании необходимости комплексных условий для их реализации.
Возвращаясь к нашим протагонистам, можно еще раз зафиксировать их удивительное сходство с точки зрения характеров и судеб. Оба – сильные математики и экономисты, умели манипулировать людьми и делать деньги, обожали женщин и роскошный образ жизни. О патологическом желании Парвуса разбогатеть и его пристрастии к дамам свидетельствовали многие его знакомые. Широкое распространение получила история о том, как будучи литературным агентом Горького, Парвус присвоил себе гонорары за постановки пьесы "На дне" в Германии и на эти деньги поехал путешествовать с любовницей по Италии (как вариант – с Розой Люксембург по Европе, но эта версия не находит документального подтверждения).
Оба, и Парвус и Эпштейн, вращались в высших международных финансовых и политических кругах, выступая в роли координаторов глобальных проектов. И оба были выброшены из "песочницы" партнерами, боявшимися разоблачений в нечистоплотности. Правда, Эпштейн не был революционером, но так и его мировоззрение определялось узким горизонтом недоучки, хотя и талантливого, тогда как Парвус получил блестящее образование и мог позволить себе порассуждать о судьбах мира в глобальном масштабе.
Соответственно, идущая от Парвуса линия на мир-системный анализ касается проблем глобального горизонта планирования, тогда как близкая подходу Эпштейна сложная экономика не выходит за рамки узкоспециализированных подходов. Но в обоих случаев, и это разобрано выше, мы видимо поразительную общность базового подхода к пониманию мира и идущих в нем общественных процессов как органического единства, а не механической совокупности элементов.
Парадоксальное сочетание левых и правых установок на личную свободу и корпоративную монополию мы видим в мировоззрении современных лидеров технократического подхода, идентифицирующих себя с либертарианством, которое имеет как левое, так и правое крыло. Левые либертарианцы близки в своем мировоззрении к идеям Роды Люксембург и продвигают практику левого акселерационизма – повсеместного усиления сопротивления финансовому капиталу. Правые либертарианцы ближе к Парвусу, их правый акселерационизм (главный гуру – британский философ Ник Лэнд, начинавший как левый акселерационист) предполагает максимальное усиление финансового капитала на новом этапе научно-технического развития человечества.
Имя Парвуса, в отличие от героической Розы сильно скомпрометировано, да и не без причин. Мало кто сегодня способен объективно отнестись к его наследию. Тем более знаковым представляется высказывание российского историка левых движений Александра Колпакиди, который в одной из своих бесед назвал Парвуса "уникальным человеком", причем уникальным не только в конкретной исторической ситуации, но и вообще в истории человечества. Вероятно, Колпакиди имел в виду, что люди, подобные Парвусу в своем универсальном, холистском визионерстве, рождаются крайне редко. Вероятно, к такому же психологическому типу можно отнести и Джеффри Эпштейна, практически "схватившего за бороду" едва ли всю мировую финансовую элиту.
Кстати, настоящую фамилию Парвуса, Гельфанд, принято транскрибировать латинскими буквами как Helfand или Helpfand (см. его немецкие издания). В действительности она произошла из немецкого слова Geldpfand – "денежный залог", "депозит". Да, это, конечно, не Сталин и даже не Молотов. Перефразируя шутку из сериала "Седьмая симфония" (2021, реж. А. Котт), можно сказать, что с такой фамилией в революции делать нечего!
Подробнее о Джеффри Эпштейне в статье Владимира Видеманна "Джеффри Эпштейн: сексуальный преступник или финансовый гений?"
Подписывайся на
