Фельдшер Олег "Шон" Шалдаев: Дочь бойца звонила мне на Новый год и благодарила: "Спасибо за папу!"
Фельдшер Олег "Шон" Шалдаев: Дочь бойца звонила мне на Новый год и благодарила: "Спасибо за папу!" - 22.08.2026 Украина.ру
Фельдшер Олег "Шон" Шалдаев: Дочь бойца звонила мне на Новый год и благодарила: "Спасибо за папу!"
Фельдшер Первой штурмовой роты, батальона Союза Добровольцев Донбасса БАРС-23 с позывным "Шон", рассказал интернет-изданию Украина.ру, как спас на Херсонщине бойца, который под вражеским обстрелом в прямом смысле впал в детство
"Шону" за пятьдесят, он из Норильска. Воюет с 1992 года: прошёл Приднестровье, Боснию, Чечню. В 2014 году сражался с бандеровцами в Донбассе – в Краматорске, который сейчас освобождает российская армия. Воевал под руководством знаменитого казака "Бабая" (Александра Можаева), который погиб в сентябре 2023 года на Запорожском фронте. Позывной "Шон" — сокращение от фамилии, имени и отчества – Шалдаев Олег Николаевич.Когда началась СВО, поехал в Новороссию. Стал военным медиком с подачи такого же добровольца – Ольги Кулыгиной (позывные "Гюрза"и "Ольгерд"; воевала в Приднестровье в 1992 году и в Славянске в 2014 году; попала в плен к украинцам)."Шон" бородат, смотрится внушительно – крупный мужчина: рост 186 сантиметров, вес – 110 килограммов. Физическая мощь помогает выносить раненых бойцов с поля боя. Награждён медалями "За отвагу", "За боевые заслуги", "За храбрость".А ещё "Шон" – великолепный рассказчик, умеет передать драматизм происходящего на фронте.– Шон, можете вспомнить необычный случай из вашей военно-полевой медицинской практики?– Да: "БАРС-20", август 2022 года. Мы несём тяжёлые потери. Закусились с 35-й бригадой морфлота – морпехами ВСУ. Серьёзные парни. Вообще, ВСУ – серьёзные парни. Такие же, как и мы. Заднюю не включают, бьются до последнего. Поэтому – достойный противник.Так вот, тогда в первый раз за все войны, в которых я участвовал, у меня человек сошёл с ума. Не буду говорить его позывной. Мне по рации передают: "Шон, 300-й!" Прибегаю, пока парни перезаряжаются, прыгаю к "трёхсотому" в окоп. Начинаю осмотр, а повреждений у него никаких не вижу, никак не могу понять, что с ним. Естественно, начинаю злиться, проводить протокол второй раз, везде осматриваю: нет открытого кровотечения. Осматриваю на предмет контузии и понимаю… Такой, знаете, когнитивный диссонанс: человеку почти 60 лет, а он разговаривает со мной, как маленький ребенок. Плачет, говорит: "Папа, пожалуйста, мне страшно. Они все хотят меня убить. Здесь громко. Папа, пожалуйста, защити…"А идёт бой, у нас гибнут парни. Перед этим боем погиб наш командир – "Карапет". У него было ранение ноги, он отказался покидать позиции, остался с парнями. И ещё сквозное в шею – не смогли спасти. Когда я пришёл, было поздно – он уже "200". У нас были тогда большие потери. Это был стрелковый бой, самый ближний огневой контакт с противником – 8 метров, настолько всё близко.– Это Херсонский фронт?– Да. Идёт бой, а этот боец плачет, тянет ко мне руки, хватает за ноги. Первая мысль, конечно, была, что он струсил, решил сбежать. Я начинаю орать на него, материться, "леща" ему дал, но, в конце концов, понимаю, что всё, что сейчас с ним происходит, идет от чистого сердца, если так можно выразиться. Но всё равно это настолько непривычно, пугающе…Я видел, как взрослые мужчины плачут, трусят, но идут до последнего, не включают заднюю, но этот момент был настолько шокирующим. Мне удается его взвалить на себя. Пытаюсь с ним разговаривать как с ребёнком, потому что по-другому он не воспринимает информацию. Говорю: "Всё, сейчас мы уйдём, всё будет хорошо, я тебя спрячу… Чего хочешь? Сок хочешь, мороженое?" Он в ответ: "Папа, хочу мороженого". И тут нас начинает накрывать миномёт. Я на него падаю. Мины кругом: бах-бах-бах… Я ругаюсь, а он плачет. Ему страшно. Он берёт мою ладонь, закрывает ею глаза, а кругом – бах-бах-бах. Так ведут себя дети: когда им страшно, закрывают глаза. В какой-то момент он меня сбрасывает с себя и бежит в чистое поле. Бежит, рядом взрываются мины, а я думаю: "Господи! Нет, пожалуйста, ну нет, я же сейчас рядом с ним лягу, просто лягу". И прямо рядом с нами – бух, бух: мины. Вскакиваю, бегу за ним, толкаю его в спину – он падает. Начинаю бить его ногами, орать что-то, а он всё плачет. Понимаю, что всё, по нам уже пристрелялись, смысла бежать нет. Падаю на него. И чувствую, как мне по спинке бронежилета стучат осколки. Всё, отстрелялись. А мы лежим. Поднимаю его: бежим, бежим! А он плачет. Взрослый мужчина, а поведение ребёнка. И настолько это шокирующе на меня действует, что уже перестал материться, пытаюсь найти с ним общий язык.Мы снова идём – опять нас накрывают. Я его толкаю в канаву, снова падаю сверху, держу его крепко. Он вроде расслабился, и тут я пропустил момент, когда он опять вырывается и бежит в поле. А я думаю, что не хочу туда за ним бежать. Он бежит, падает, встаёт, опять рыдает, вытирает слезы – и снова бежит. Думаю: "всё, "Шон", отбегался, на этом твоя удача закончилась". Махнул на себя рукой.Всё же в итоге заставил себя встать и снова побежал к нему. Догоняю, бью его по ногам, он падает. Уже сил ни бить его, ни ругать нет. Лёг и удерживаю. Всё, обстрел закончился. Я поймал среднюю контузию. Меня самого рвёт, его рвёт. Он плачет. Притаскиваю на площадку эвакуации. Там мой коллега, позывной "Банзай", возится с ранеными. Кругом мальчишки, их режут, достают осколки, ставят капельницы... Говорю: "Банзай, забирай его! Я уже не могу". Он начинает его осматривать, а я в этот момент говорю: "Он сошёл с ума". Банзай: "Как сошел с ума? В смысле?". Отвечаю: "Ну, вот так". И тут снова начинается обстрел, по нам накидывают...И в этот момент сошедший с ума боец прыгает в блиндаж. А у нас там мёртвые мальчишки лежали и фрагменты тел. Он прыгает туда, прячется – сидит и плачет.– А вы?– А я говорю: "Всё, уже не могу! Дайте мне воды". Только попил, опять по рации: "Шон, 300-й! Шон, 300-й". Говорю: "Всё, я побежал". Было, конечно, очень тяжело. Бои у реки Ингулец были очень тяжёлые. У нас было тогда 52 погибших бойца. Полный огневой контакт. Наш командир роты – "Кама", настоящий герой. Тяжёлая контузия, я его выносил. Три дня он пролежал в госпитале и сбежал, пробрался в нашу эвакуацию, когда мальчишек привезли "двухсотых", он пробрался туда. Его обнаружили, когда обратно уже ехали. Такой геройский парень.– А что в итоге с сошедшим с ума бойцом было? Чем всё закончилось?– Его вылечили, он потом пытался… Знаете, огромное количество парней, которым мы оказали помощь на поле боя, потом звонят и пишут мне: "Шон, спасибо!". У нас был такой тихий мальчик, молодой, у него было ранение руки. Оказали ему помощь, всё хорошо закончилось. Как-то под Новый год он связывается со мной, его дочка берёт трубку и говорит: "Дядя Шон, спасибо за папу!". Это, знаете, очень трогает.Так вот, сошедший с ума боец тоже пытался связаться со мной… Но нет, на контакт с ним я не пошёл, потому что тогда это было настолько сильное потрясение, настолько я был уверен, что нас сейчас обнулят, и в какой-то момент меня даже охватил животный страх – думаешь, сейчас убьют, а надо идти… Думаешь не про что-то геройское, в голове мысль – а пропади оно всё пропадом… Но всё равно – встал и побежал к нему. Думаю: убьют и всё. До сих пор не могу от этого отойти. Поэтому даже не связываюсь с ним, не разговариваю. Тяжело вспоминать.Смотрите также видео интервью с Олегом "Шоном" Шалдаевым, которое у него взял Александр Чаленко Русский доброволец с 1992 года: начинал с Приднестровья и Боснии, прошел Чечню и Новороссию
интервью, сво, херсонская область, александр чаленко, военный медик, доброволец, олег "шон" шалдаев, приднестровье, босния и герцеговина, чечня, краматорск
Интервью, СВО, Херсонская область, Александр Чаленко, военный медик, доброволец, Олег "Шон" Шалдаев, Приднестровье, Босния и Герцеговина, Чечня, Краматорск
Фельдшер Олег "Шон" Шалдаев: Дочь бойца звонила мне на Новый год и благодарила: "Спасибо за папу!"
Фельдшер Первой штурмовой роты, батальона Союза Добровольцев Донбасса БАРС-23 с позывным "Шон", рассказал интернет-изданию Украина.ру, как спас на Херсонщине бойца, который под вражеским обстрелом в прямом смысле впал в детство
"Шону" за пятьдесят, он из Норильска. Воюет с 1992 года: прошёл Приднестровье, Боснию, Чечню. В 2014 году сражался с бандеровцами в Донбассе – в Краматорске, который сейчас освобождает российская армия. Воевал под руководством знаменитого казака "Бабая" (Александра Можаева), который погиб в сентябре 2023 года на Запорожском фронте.
Позывной "Шон" — сокращение от фамилии, имени и отчества – Шалдаев Олег Николаевич.
Когда началась СВО, поехал в Новороссию. Стал военным медиком с подачи такого же добровольца – Ольги Кулыгиной (позывные "Гюрза"и "Ольгерд"; воевала в Приднестровье в 1992 году и в Славянске в 2014 году; попала в плен к украинцам).
"Шон" бородат, смотрится внушительно – крупный мужчина: рост 186 сантиметров, вес – 110 килограммов. Физическая мощь помогает выносить раненых бойцов с поля боя. Награждён медалями "За отвагу", "За боевые заслуги", "За храбрость".
А ещё "Шон" – великолепный рассказчик, умеет передать драматизм происходящего на фронте.
– Шон, можете вспомнить необычный случай из вашей военно-полевой медицинской практики?
– Да: "БАРС-20", август 2022 года. Мы несём тяжёлые потери. Закусились с 35-й бригадой морфлота – морпехами ВСУ. Серьёзные парни. Вообще, ВСУ – серьёзные парни. Такие же, как и мы. Заднюю не включают, бьются до последнего. Поэтому – достойный противник.
Так вот, тогда в первый раз за все войны, в которых я участвовал, у меня человек сошёл с ума. Не буду говорить его позывной.
Мне по рации передают: "Шон, 300-й!" Прибегаю, пока парни перезаряжаются, прыгаю к "трёхсотому" в окоп. Начинаю осмотр, а повреждений у него никаких не вижу, никак не могу понять, что с ним. Естественно, начинаю злиться, проводить протокол второй раз, везде осматриваю: нет открытого кровотечения. Осматриваю на предмет контузии и понимаю… Такой, знаете, когнитивный диссонанс: человеку почти 60 лет, а он разговаривает со мной, как маленький ребенок. Плачет, говорит: "Папа, пожалуйста, мне страшно. Они все хотят меня убить. Здесь громко. Папа, пожалуйста, защити…"
А идёт бой, у нас гибнут парни. Перед этим боем погиб наш командир – "Карапет". У него было ранение ноги, он отказался покидать позиции, остался с парнями. И ещё сквозное в шею – не смогли спасти. Когда я пришёл, было поздно – он уже "200". У нас были тогда большие потери. Это был стрелковый бой, самый ближний огневой контакт с противником – 8 метров, настолько всё близко.
– Это Херсонский фронт?
– Да. Идёт бой, а этот боец плачет, тянет ко мне руки, хватает за ноги. Первая мысль, конечно, была, что он струсил, решил сбежать. Я начинаю орать на него, материться, "леща" ему дал, но, в конце концов, понимаю, что всё, что сейчас с ним происходит, идет от чистого сердца, если так можно выразиться. Но всё равно это настолько непривычно, пугающе…
Я видел, как взрослые мужчины плачут, трусят, но идут до последнего, не включают заднюю, но этот момент был настолько шокирующим. Мне удается его взвалить на себя. Пытаюсь с ним разговаривать как с ребёнком, потому что по-другому он не воспринимает информацию.
Говорю: "Всё, сейчас мы уйдём, всё будет хорошо, я тебя спрячу… Чего хочешь? Сок хочешь, мороженое?" Он в ответ: "Папа, хочу мороженого". И тут нас начинает накрывать миномёт. Я на него падаю. Мины кругом: бах-бах-бах… Я ругаюсь, а он плачет. Ему страшно. Он берёт мою ладонь, закрывает ею глаза, а кругом – бах-бах-бах. Так ведут себя дети: когда им страшно, закрывают глаза.
В какой-то момент он меня сбрасывает с себя и бежит в чистое поле. Бежит, рядом взрываются мины, а я думаю: "Господи! Нет, пожалуйста, ну нет, я же сейчас рядом с ним лягу, просто лягу". И прямо рядом с нами – бух, бух: мины. Вскакиваю, бегу за ним, толкаю его в спину – он падает. Начинаю бить его ногами, орать что-то, а он всё плачет.
Понимаю, что всё, по нам уже пристрелялись, смысла бежать нет. Падаю на него. И чувствую, как мне по спинке бронежилета стучат осколки. Всё, отстрелялись. А мы лежим. Поднимаю его: бежим, бежим! А он плачет. Взрослый мужчина, а поведение ребёнка. И настолько это шокирующе на меня действует, что уже перестал материться, пытаюсь найти с ним общий язык.
Мы снова идём – опять нас накрывают. Я его толкаю в канаву, снова падаю сверху, держу его крепко. Он вроде расслабился, и тут я пропустил момент, когда он опять вырывается и бежит в поле. А я думаю, что не хочу туда за ним бежать. Он бежит, падает, встаёт, опять рыдает, вытирает слезы – и снова бежит. Думаю: "всё, "Шон", отбегался, на этом твоя удача закончилась". Махнул на себя рукой.
Всё же в итоге заставил себя встать и снова побежал к нему. Догоняю, бью его по ногам, он падает. Уже сил ни бить его, ни ругать нет. Лёг и удерживаю. Всё, обстрел закончился. Я поймал среднюю контузию. Меня самого рвёт, его рвёт. Он плачет.
Притаскиваю на площадку эвакуации. Там мой коллега, позывной "Банзай", возится с ранеными. Кругом мальчишки, их режут, достают осколки, ставят капельницы... Говорю: "Банзай, забирай его! Я уже не могу". Он начинает его осматривать, а я в этот момент говорю: "Он сошёл с ума". Банзай: "Как сошел с ума? В смысле?". Отвечаю: "Ну, вот так". И тут снова начинается обстрел, по нам накидывают...
И в этот момент сошедший с ума боец прыгает в блиндаж. А у нас там мёртвые мальчишки лежали и фрагменты тел. Он прыгает туда, прячется – сидит и плачет.
– А я говорю: "Всё, уже не могу! Дайте мне воды". Только попил, опять по рации: "Шон, 300-й! Шон, 300-й". Говорю: "Всё, я побежал". Было, конечно, очень тяжело.
Бои у реки Ингулец были очень тяжёлые. У нас было тогда 52 погибших бойца. Полный огневой контакт. Наш командир роты – "Кама", настоящий герой. Тяжёлая контузия, я его выносил. Три дня он пролежал в госпитале и сбежал, пробрался в нашу эвакуацию, когда мальчишек привезли "двухсотых", он пробрался туда. Его обнаружили, когда обратно уже ехали. Такой геройский парень.
– А что в итоге с сошедшим с ума бойцом было? Чем всё закончилось?
– Его вылечили, он потом пытался… Знаете, огромное количество парней, которым мы оказали помощь на поле боя, потом звонят и пишут мне: "Шон, спасибо!". У нас был такой тихий мальчик, молодой, у него было ранение руки. Оказали ему помощь, всё хорошо закончилось. Как-то под Новый год он связывается со мной, его дочка берёт трубку и говорит: "Дядя Шон, спасибо за папу!". Это, знаете, очень трогает.
Так вот, сошедший с ума боец тоже пытался связаться со мной… Но нет, на контакт с ним я не пошёл, потому что тогда это было настолько сильное потрясение, настолько я был уверен, что нас сейчас обнулят, и в какой-то момент меня даже охватил животный страх – думаешь, сейчас убьют, а надо идти… Думаешь не про что-то геройское, в голове мысль – а пропади оно всё пропадом… Но всё равно – встал и побежал к нему. Думаю: убьют и всё. До сих пор не могу от этого отойти.
Поэтому даже не связываюсь с ним, не разговариваю. Тяжело вспоминать.
Доступ к чату заблокирован за нарушение правил.
Вы сможете вновь принимать участие через: ∞.
Если вы не согласны с блокировкой, воспользуйтесь формой обратной связи
Обсуждение закрыто. Участвовать в дискуссии можно в течение 24 часов после выпуска статьи.
