"Вокруг Булгакова": под сенью "Столовой горы"

Собственно, в библиотеке Булакова и был этот роман с более чем содержательным авторским автографом: "дарю любимому моему герою Михаилу Афанасьевичу Булгакову". Герою, да.

Сначала о самом персонаже – Юрий Львович Слёзкин, сын гвардейского генерала, родился 9 декабря 1885 год (в этом году ему исполняется 140 лет), т.е. был на шесть лет старше Булгакова – не так много, хотя если учесть, что Булгакову на момент знакомства было 28 или 29 лет – достаточно.

Самое главное, конечно, не в возрасте, а в том, что Слёзкин на тот момент был сложившимся уже писателем. Его опубликованный в 1914 году скандальный "девичий роман" "Ольга Орг", в котором были описаны нравы петербургской богемы, пережил несколько изданий и даже был экранизирован.

Для начинающего литератора Булгакова работать вместе (отчасти даже под началом) со Слёзкиным было и почётно, и познавательно.

Позже они оба оказались в Москве, причём в столичные литературные круги Булгакова ввёл опять же Слёзкин, обладавший и именем, и авторитетом. Ввёл посредством, например, созданного последним кружка "Зелёная лампа". В "Зелёной лампе" Слёзкин читал свою "Столовую гору", а Булгаков – первые главы "Белой гвардии".

Сам Слёзкин писал об этом периоде так:

"По приезде своём в Москву мы опять встретились с Булгаковым как старые приятели. (…) Ходили ко мне и к Стонову чуть не каждый день. Любили мы его слушать – рассказывал он мастерски, зло, остроумно. (…) Его манера говорить схвачена у меня в образе писателя в "Столовой горе" – она не была такая куцая, какая вышла. (…) Булгаков хвалил роман и, очевидно, вполне искренне относился ко мне как к писателю и человеку".

А вот Т.Н. Булгакова вспоминала, что "Слёзкин его обнимал, целовал после этого, а потом Михаил узнал, что за спиной он его ругал".

Может быть и так, но может воспоминания Татьяны Николаевны относятся к более позднему периоду. Слёзкин, так же как и Булгаков, занимался драматургией, писал киносценарии… Нет, он вполне приспособился к реалиям Советской власти (хотя и считался, как и Булгаков, "нэпмановским" писателем), но до шумной славы автора "Дней Трубиных" ему было далеко и он, понятно, очень завидовал…

Не удивительно, что в "Театральном романе" Слёзкин выведен не слишком комплиментарно – как завистник Ликоспастов.

В конце 1920-х Слёзкин замахнулся на повторение замысла "Белой гвардии" (первоначально, напомним, задумывалась трилогия, но Булгаков замысел этот не реализовал, ограничившись пьесой "Бег"). Цикл "Десятилетие" начинался написанным в 1928 году романом "Предгрозье", описывающим события лета 1914 года. Слёзкин получил такую критику, что вынужден был замолчать на семь лет и цикл, понятно, не закончил.

Умер он 1947 году. Относится к числу исторических персонажей, которых сейчас помнят только в контексте биографии Булгакова…

Во времена оные, получив наводку кого-то из биографов Булгакова (кажется – Мариэтты Чудаковой), автор ознакомился с творчеством Слёзкина в пределах чтения по диагонали "Ольги Орг" и "Столовой горы".

По поводу первого произведения в общем понятно, почему роман оказался скандальным и был даже объявлен "порнографическим". Никакой "порнографии" там, конечно же, не было (как и в пьесах Владимира Винниченко), но об отношениях между мужчиной и женщиной писалось довольно откровенно. Конечно, сравнивая этот роман с "Сёстрами" Алексея Толстого (не говоря уже о "Белой гвардии" или "Романтиках" Паустовского), несколько недоумеваешь – там-то "порнографии" куда как больше. Но всё же между этими произведениями целая эпоха – "Ольга Орг" писалась до Первой Мировой, а эти три романа – после Гражданской.

По поводу второго романа – Лидия Яновская жёстко припечатала, что художественных достоинств он не имеет… Ну автор статьи бы так не сказал (автор, правда, не литературовед), но выглядит он, так же, как и "Ольга Орг" – ужасно несовременно для 1925 года. Извините за сравнение, но с таким же чувством (даже более сильным) читаешь "Барышню-крестьянку" Александра нашего Сергеевича – умом, конечно, понимаешь, что для своего времени это было революционно, но сейчас…

Похожий на Булгакова персонаж в "Столовой горе" действительно есть – зовут его Алексеем Васильевичем (так же, как старшего Турбина в романе и пьесе). Но даже поверхностного взгляда достаточно, что понять – нет, не он это. Так же, как не Булгаков – оператор Изпитала Михаил Афанасьевич у Стругацких. Так, отдельные черты. Почему Яновская сочла этот образ несимпатичным и даже оскорбительным для Булгакова – Бог весть.

С другой стороны, не очень понятно, что вообще там хотели найти булгаковеды – Слёзкин писал литературное произведение в антураже Владикавказа 1920 года, сделал героев слегка похожими на людей, с которыми он там работал… Мы же, понимая, что доктор Турбин – автобиографический персонаж, не пытаемся его критиковать на том, например, основании, что во время событий конца 1918 года Булгаков не был ранен?

Самое интересное, однако, в изданную книгу не вошло, хотя было в черновом варианте, который отыскала в Центральном государственном архиве литературы и искусства и опубликовала в своей последней книге "Треугольник Воланда" Лидия Яновская:

"Санитарная повозка была стиснута бегущими, отступающими войсками. Лошади перестали везти её, потому что её несли на своих плечах люди, обезумевшие от страха солдаты. И вот он видит, что впереди него в бричке едет их полковой поп – настоящий бог Саваоф с большой седой бородой и могучей грудью. Он едет стоя, в величественной позе, держась одной рукой за возницу. И Алексей Васильевич всё внимание своё сосредоточил на нём. Он следит за этой внушительной фигурой и вспоминает его проповеди, настоящие громы небесные, филиппики Иоанна Златоуста, боевые призывы к победе над врагом и супостатом. Надёжная опора христолюбивого воинства, правая рука полкового начальства – вот кто был этот служитель церкви! Толпа подхватила его и понесла со всеми – что можно поделать! Но все же он возвышается над бегущими, как щит, как прибежище.

И если бы вы видели, как подействовала она на слушателей! В каждом из тысяч бегущих она нашла отклик".

С одной стороны тут явный слёзкинский текст, с другой – присутствуют узнаваемые обороты Булгакова, который был великолепным рассказчиком-импровизатором (и поэтому, не смотря на явный актёрский талант, играть на сцене ему было скучно). Этот фрагмент, видимо, близкое к тексту изложение одного из рассказов Булгакова.

Яновская предполагает, что описаны события не Мировой войны, как в слёзкинском контексте, а Гражданской – очень уж напоминает некоторые моменты "Необыкновенных приключений доктора".

Ну а гарантией того, что это собственные Михаила Афанасьевича впечатления является смысловое повторение слов священника (который сам по себе напоминает архиепископа Африкана из "Бега" – Булгаков не слишком жаловал священнослужителей) в пьесе "Багровый остров" – там с аналогичным призывом обращается к гвардии король Кири-Куки.

Два других рассказа Алексея Васильевича – о "гуманном особисте" и о дезертире – в роман вошли: последний – целиком и второй – частично. Поэтому приведём его фрагмент, также опубликованный Яновской:

"Однажды ему пришлось иметь дело с интеллигентным человеком, юношей шестнадцати лет. Он был знаком с ним ещё раньше. Этот юноша – бывший кадет, деникинец – застрял в городе, когда пришли красные, и, скрываясь, записался в комъячейку. Конечно, его разоблачили и приговорили к расстрелу. Он был заведомый, убеждённый, активный контрреволюционер, и ни о какой снисходительности не могло быть речи. Но вот, подите же. Особист даже сконфузился, когда говорил об этом, – у него не хватило духу объявить приговор подсудимому. Нет, он не был настолько жесток: интеллигентный юноша – не простой бандит с канатными нервами. Особист пригласил к себе приговорённого и объявил ему, что приговор вынесен условный, что ему нужно только подписать его и через день он будет освобождён. Потом вывел его на лестницу и, идя сзади него, выстрелил ему в затылок. "Я нарочно выбрал лучший кольт и целил прямо в затылок, чтобы убить наповал, – сказал он врачу, – что поделаешь, как ни сурова наша служба, все же я гуманный человек".

Сама Яновская правда несколько сомневается в авторстве, потому что Булгаков никогда не публиковал что-либо о жестокости ЧК. Автору приходилось видеть опубликованные тексты такого типа, приписываемые Булгакову – он сомневается в правильности их атрибуции. Относительно этого рассказа можно сказать то же самое.