Мода на контрабанду. Как пробуждали Литву

По сути это было признание государственной властью неспособности бороться с "мягкой силой" в западных регионах страны, которая в значительной мере подпитывалась геополитическими конкурентами России в лице Лондона и Вены и проводилась руками реваншистски настроенной шляхты, ставившей целью отторжение территорий. И ещё это был урок того, насколько бесполезно действовать методом запретов.

Перенесёмся в 1863 год. Западные губернии России охвачены Январским восстанием, поднятым теми, кто грезил восстановлением Речи Посполитой. При этом повстанцы делали ставку не только на силу оружия, но и на овладение умонастроениями обывателей. И если собственно само подавление шляхетского мятежа оказалось пусть и не простым, но делом техники, то со вторым оказалось куда сложнее.

Среди принятых мер самым известным является разосланное в Киевский, Московский и Петербургский цензурные комитеты 30 июля 1863 года министром внутренних дел Петром Валуевым предписание о запрете печати религиозной и учебной литературы на малороссийском наречии – тот самый "Валуевский циркуляр". Этот документ практически сразу вызвал бурю возмущения в либеральных кругах и даже в советское время его по принципу "Не читал, но осуждаю!" поносили как вопиющий инструмент превращения России в "тюрьму народов". И это при том, что вердикт Валуева был чрезвычайно мягким:

"Сделать по цензурному ведомству распоряжение чтобы к печати дозволялись только такие произведения на этом языке, которые принадлежат к области изящной литературы".

Вместе с тем Валуев однозначно подчёркивает связь украинофильства с участниками восстания:

"Явление это тем более прискорбно и заслуживает внимания, что оно совпадает с политическими замыслами поляков и едва ли не им обязано своим происхождением, судя по рукописям, поступившим в цензуру, и по тому, что большая часть малороссийских сочинений действительно поступает от поляков".

В Северо-Западном крае, где, в отличие от Малороссии, восставшие нашли широкую поддержку населения, меры были приняты куда более жёсткие. Уже в 1864 году распоряжением генерал-губернатора литовская письменность была официально переведена на кириллицу: вначале это касалось официальных изданий и учебных пособий, но несколькими месяцами позднее это распространилось на все книги, газеты и журналы. А уже в сентябре следующего 1865 года тот же Валуев издал распоряжение о полном запрете печати внутри страны и ввоза извне любых изданий на литовском языке, отпечатанных латинским шрифтом. В 1866 году этот запрет утвердил император Александр II.

Также отметим, что в то же самое время предпринимались попытки перевода на кириллицу латышского и польского языков. В обоих случаях они успеха не возымели: в Латвии немецкое влияние преобладало над польско-литовским и инициатива сама собой быстро сошла на нет, а в Польше слишком сильным оказалось сопротивление.

Принудительная кириллизация литовской письменности привела к возникновению "чёрного рынка" со всеми его атрибутами. Появился даже такой обслуживающий его феномен – движение книгонош, сильно романтизируемый и идеализируемый в современной Литве.

Кто такие книгоноши? Это были банальные контрабандисты, проживавшие на территории, граничившей с Восточной Пруссией. В принципе мелкая, ещё именуемая бытовой, контрабанда – это традиционное занятие жителей погранзоны во всём мире: что-то по другую сторону дешевле, а что-то дороже, и здесь можно вспомнить из недавнего прошлого как пассажиры электричек, курсировавших между Харьковом и Белгородом, везли в Россию водку, а на Украину – сигареты.

Но вернёмся в Литву: таким прибыльным нелегальным бизнесом стала подпольная книготорговля отпечатанными латиницей учебниками, сборниками молитв, политическими брошюрами и в меньшей степени – беллетристикой. Владельцы прусских типографий охотно брали "левые" заказы, а надзиравшие за ними германские чиновники оказывались тоже не в убытке. Прибыль получали и кёнигсбергские таможенники, сквозь пальцы смотревшие на прибывающие из-за океана упаковки с книгами на непонятном им языке. На другой стороне границы контрабандистам щедро платило католическое духовенство, вовсю спекулировавшее запретным.

Понятно, что против книгонош российская полиция принимала меры: за ввоз политических прокламаций можно было и сесть в тюрьму на несколько лет, а если изымалось что-то безобидное, то штрафовали за нарушения таможенного и пограничного режимов. Тем не менее удавалось изъять не более 10% нелегальной литературы: это типичный мировой показатель для любой контрабанды.

Германская сторона также боролась с книгоношами: контрабандист обычно загружается "неуказанным товаром" в обе стороны. Тем более что Берлин и Петербург в то время активно проводили протекционистскую политику из-за чего торговые отношения между странами были не самыми тёплыми. В иные моменты вклад литовских книгонош в рост объёмов контрабандной торговли оказывался настолько значительным, что проблему обсуждали на высочайшем уровне.

Как следствие, чтение запрещённой литературы на латинице в скором времени в литовском обществе даже среди самых бедных слоёв населения стало чрезвычайно модным делом и чем-то напоминало прослушивание западных "радиоголосов" в позднем СССР. Зато отпечатанные кириллицей легальные издания на литовском языке под влиянием фрондирующих личностей пользовались куда меньшим спросом. Попутный результат: по степени распространения грамотности в массах литовцы достаточно быстро заняли одно из ведущих мест в России наряду с немцами, финнами, латышами и эстонцами. Так было положено начало Литовскому пробуждению.

Литовское пробуждение как процесс очень интересно рассматривать через призму судьбы человека, считающегося национальным гением Литвы – художника и музыканта Микалоюса Чюрлёниса. А если быть точным, то и Чюрлёнисом, и национальным гением, он стал в советское время благодаря вдове и зятю, оказавшимися в Литовской ССР людьми очень влиятельными.

Дело в том, что первые литовские слова Чюрлёнис выучил под влиянием жены за несколько месяцев до смерти, находясь на лечении после перенесённого инсульта, от последствий которого так и не оправился. И если бы не женитьба на Софии Кимантайте, то равнодушный к фольклору и поклонник высокого искусства Николай Чурлянис скорее всего так бы и остался до конца дней русским художником-модернистом польского происхождения.

Впрочем, юной столбовой дворянке Ковенской губернии Зофье Кимант тоже была уготована судьба среднестатистической представительницы польской знати если бы не готовивший её к первому причастию католический священник Юозас Тумас: ксёндз познакомил ученицу с запрещённой литературой на языке, который в её семье не помнили уже многие поколения. Причём явно не без ведома родителей: хлопоманство среди польской шляхты было распространено не только в Малороссии и в Галиции, но также в Белоруссии и Литве.

По окончании гимназии панна Зофья несколько лет проучилась в Ягеллонском университете – тогда Краков принадлежал Австро-Венгрии, пытавшейся разыграть польскую и украинскую карты в отношениях с Россией. Из стен этого учебного заведения девушка вышла убеждённой литовской националисткой.

И в простой, но интеллигентной типично польской семье Чурлянисов о литовском происхождении тоже напоминала разве что фамилия, а однажды высказанная художником в кругу близких безобидная шутка о возможности воссоздания Великого Княжества Литовского под началом польской аристократии моментально подверглась осмеянию. Причина оказалась простой: окружающие считали обаятельного и обладающего гипнотическим даром неуёмного весельчака Николая Чурляниса, совершенно не похожего на то усталое измождённое лицо с официального портрета, человеком не от мира сего, а в родном курортном городке Друскеники, где в умах местных жителей правили бал суеверия, его способности даже вызывали тихий ужас. Да и полностью полонизированные соседи Чурлянисов на свои давние корни тоже смотрели как на пережиток деревенщины.

В таких условиях единственная часть интеллектуалов, которой приходилось сохранять связь с народом – это духовенство: читать проповедь можно лишь на языке, понятном пастве. Фактически ему пришлось взять на себя не только обязанности национальной элиты, но и стать главным проводником соответствующих идей в массы.

Литовские священники и монахи воспользовались применённым несколькими десятилетиями ранее опытом венгерских коллег: те тоже внушали представителям мадьярской светской знати и интеллигенции мысль о том, что общаться на ранее третируемом языке простолюдинов не только не зазорно, а, наоборот, правильно и престижно. Запущенный духовенством в Транслейтании процесс мадьяризации очень скоро стал самоподдерживающимся и остановить его не смогло даже подавление Венгерского восстания 1848 года.

И то, что происходило в Литве в последней трети XIX века показывает насколько действенным орудием "мягкой силы" являются мода и статусность. Хочешь внушить обществу какие-либо идеи – сделай следование им престижным для лидеров общественного мнения. А для простого обывателя можно сделать запретный плод не только сладким, но и модным.

Увы, но на этом направлении противостоять чужой воле и брать инициативу в свои руки мы так и не научились.