Странно, конечно, что люди четыре года требующие разбомбить мосты через Днепр ни разу не задали себе вопрос: почему во время Великой Отечественной войны, в 1941 году, мосты через Днепр и Западную Двину взрывали отступающие советские части, стремясь это сделать в последний момент, чтобы никого не оставить отрезанным на вражеском берегу?
Немцы же рвались вперёд, пытаясь захватить их в целости и сохранности, и безумно радовались, когда это удавалось (почитайте мемуары Манштейна, раздел о рывке его танкового корпуса в июне 1941 года к Западной Двине). Когда РККА пошла вперёд, ситуация изменилась зеркально. Теперь уже советские войска не торопились бомбить мосты, стараясь захватить их в целости, а немцы старались взорвать, непосредственно перед носом наших наступающих войск.
Обращаю ваше внимание на то, что взорвать мост и попасть в него одной или даже двумя бомбами – две очень разные вещи. Повреждённый бомбой мост будет работать через два-три дня. А вот взорвать его (если не пожалеть взрывчатки) можно так, что камня на камне не останется. Практически все руины мостов с фотографий минувшей войны именно взорванные, а не разбомбленные.
Наступающим мост нужен, чтобы как можно быстрее обеспечить логистику переправившихся на плацдарм частей – на лодках, плотах и катерах, пополнение и боеприпасы не навозишься (к тому же половину враг утопит до того, как они переправятся). Поэтому они его берегут. Могут нанести удар по конкретному эшелону или автоколонне, идущим через мост, но не для того, чтобы мост уничтожить, а для того, чтобы продвижение резервов врага замедлить. Не остановить навсегда, а именно замедлить настолько, чтобы успеть до их подхода разгромить противостоящие силы противника, а затем заняться оставшимися в одиночестве из-за своего опоздания резервами. Если же полностью блокировать переброску резервов к фронту, то враг начнёт их накапливать на новой позиции, на которую постарается отвести и свои обороняющиеся части – пространство вы выиграете, а качество проиграете, вновь оказавшись перед сильным врагом на сильной, заранее подготовленной позиции. И от того, что не резервы подошли к фронту, а фронт отошёл к резервам вам будет только хуже.
А вот обороняющиеся стараются взорвать мосты так, чтобы не дырка в нём образовалась, а чтобы воспоминаний о нём не осталось потому, что наступающие не будут реку форсировать по мосту, мост понадобится тогда, кога передовые части уже закрепились на плацдарме, расширили его и углубили и началось накопление войск для стратегической операции. Когда на плацдарм перебрасываются дивизии, корпуса и армии, обеспечить их всем необходимым так же, как закрепившуюся на вражьем берегу роту или даже пару батальонов невозможно. Нужен не один мост, а много. Поэтому наводят понтонные мосты, ищут броды, организуют паромные переправы. Но капитальные мосты ценятся больше всего, так как в единицу времени они обеспечивают в разы, а то и на порядок больший поток транспорта, они выносят гораздо большую нагрузку и т. д.
Если враг обрушил один пролёт моста (или пару пролётов на такой широкой реке как Днепр или Волга), наши сапёры его быстро восстановят. Грузоподъёмность, конечно, упадёт, но всё равно это будет лучше, чем понтонный мост. Поэтому обороняющиеся уничтожают мосты полностью, но не бомбами, а взрывчаткой: если бы мост можно было так же эффективно разбомбить, как взорвать, никто бы не морочил себе голову его подрывом. Ведь всегда есть риск, что либо свои не успели уйти с вражеского берега, либо передовой отряд врага (или диверсанты) выскочат на мост, перебьют охрану и захватят его целым. А так дождался, когда враг его точно захватил, послал бомбардировщики и дело с концом. Но в том-то и проблема, что можно бомбить мост до посинения, иногда даже попадать, но он всё равно будет стоять и работать – доказано практикой войн ХХ века.
Что касается тоннелей, то их разбомбить ещё сложнее. Оптимистичные американцы наделали антибункерных бомб и попытались разбомбить в Иране ракетные города. Бомбы кончились, американцы вынуждены были объявить перемирие, чтобы наделать новые, а ракетные города работают, ракеты по американским объектам летят. Иран по площади сопоставим с Украиной, но всё же в два с половиной раза больше. На него, конечно, надо больше бомб и ракет. Но Израиль два года пытался разбомбить в щебень сектор Газа, который по площади в два с половиной раза уступает городу Киеву. Вроде бы преуспел, но ХАМАС до сих пор портит бронетехнику ЦАХАЛ пользуясь уцелевшими тоннелями и скрываясь в развалинах. Учитывая, что площадь Украины в 1800 раз больше площади сектора Газа, если бомбить её с еврейской эффективностью (любители бомбить всё подряд любят ссылаться на эффективность израильских военных), то для приведения её в состояние сектора Газа понадобится 3600 лет.
Да, можно ещё взять и ударить по "центрам принятия решений", где-нибудь в Киеве или в другом крупном городе. Тем более, что неоднократно обещали. Думаю, что в конце концов ударим, к этому ведёт вся логика текущей войны. Но не надо ожидать, что по цели прилетит что-то супермощное и оставит на десяток километров вокруг выжженную землю, с полукилометровой воронкой в центре.
Как вы думаете, почему украинцы, которые ничего не стесняются, вместо того чтобы сконцентрировать все свои возможности на Белгороде или Курске и превратить какой-нибудь из этих областных центров за четыре года в нежилую зону, бьют без особого эффекта по всей доступной им территории РФ, каждый раз либо вовсе не добираясь до цели, либо нанося легко устранимый ущерб?
Потому, что после первого же масштабного налёта на крупный город со значительными разрушениями и человеческими жертвами, там было бы всё российское телевидение и все иностранные журналисты, аккредитованные в России, и им рассказывали бы об украинских зверствах не абстрактно, а прямо на дымящихся развалинах. И эта картинка, как картинка разрушенной Газы, обошла бы экраны всего мира. Не то, чтобы от Украины отвернулись бы все её союзники – союзники сами такие. Но и от Израиля не все отвернулись, а реализовывать свою политику ему после Газы стало кратно сложнее. А вот российское общество после этого резко сплотилось бы вокруг идеи показательного ответного удара и Кремль не смог бы обществу отказать, а попытка уже Киева апеллировать к мировой общественности оказалась бы вторичной и упёрлась бы в сформированное мнение "они первые начали".
Но не это главное. Любая акция на войне имеет какую-то цель. Цель украинских бомбардировок не подарить России одну "Гернику", а убедить граждан России, что Киев может достать их в самом дальнем углу необъятной страны, что надёжной защиты нет. Для этого не надо сносить с лица земли ни целый город, ни его часть. Для этого как раз необходимо следовать украинской стратегии: подумаешь сбили десяток БПЛА, летевших к Новосибирску. Главное, что жители Новосибирска видели в окна, как работала ПВО и теперь знают, что к ним может прилететь в любой момент. С этой же целью наносятся удары и по другим городам.
Киев пытается выбирать военные объекты, но предпочитает объекты энергетической инфраструктуры, которые хорошо горят и дым далеко виден. Украинцы не могут удержаться от террористических ударов по людям и жилым домам, но чаще практикуют это в прифронтовой полосе, где нет иностранных журналистов и где атаку гражданского дома или автомобиля можно списать на то, что "оператор не разобрался". К тому же на возмущение россиян им плевать, а мировое сообщество из-за одного человека или одной погибшей семьи напрягаться не будет (даже, если подобное происходит каждый день). Мировому сообществу нужны эпические руины (желательно памятников архитектуры) или гекатомбы жертв. Тогда оно начинает возмущаться и лить слёзы (причём вполне искренне, как по поводу Газы).
Украинцы хотят поселить в российском обществе страх перед абстрактной угрозой (дрона который скорее всего никогда не прилетит, но теоретически способен долететь) и неуверенность в способности власти защитить. Обеспечивать же улики против себя (в виде разрушенных жилых кварталов и сотен человеческих жертв) для международного трибунала по бывшей Украине они совсем не хотят. Под эти задачи их стратегия и рассчитана.
Но и Россия имеет свою стратегию. России необходимо обеспечить безопасность своих юго-западных рубежей. Этого можно было достичь при помощи смены курса Украины на гарантированно нейтральный под российским контролем (что предлагалось в 2022 году). По мере развития боевых действий мы всё ближе подходим к необходимости полного поглощения Украины. Это очень трудная задача, как с точки зрения дипломатической, так и с точки зрения экономической. России необходимо добиться международного признания фактически произошедших территориальных изменений. Без такового признания мы не сможем ликвидировать постоянную угрозу западной границе и будем вынуждены десятилетиями держать в боевой готовности солидную группировку войск, что дорого и отвлекает ресурсы от других важных внешнеполитических направлений. Также России необходимо, чтобы включённая в её состав территория оказалась как можно менее разорённой, чтобы она как можно быстрее экономически восстановилась и смогла как минимум сама себя обеспечивать, не обращаясь к помощи центрального бюджета, а ещё лучше, чтобы она приносила существенную прибыль центральному бюджету.
Безопасность юго-западного рубежа должна обеспечиваться за счёт ресурсов, получаемых от бывшей Украины. Оставить от неё безлюдный пустырь, как надеются некоторые, и считать, что "мы в домике" и от всего мира отгородились, не получится. Сам по себе пустырь безлюдным не будет – его быстро освоят враги, а физический контроль над пустырём, к тому же не присоединённым (на него не распространяется российская юрисдикция) надо как-то оправдать дипломатически (это будет тяжело, дорого и долго), и обеспечить ресурсно, что будет куда дороже любого присоединения и восстановления, к тому же бесперспективно, так как территория-то не присоединённая, а значит требует постоянного избыточного силового контроля, как только сил не хватит, там появится и обоснуется кто-то враждебный.
Следовательно, России важно сохранить на присоединяемой (даже если не сейчас, а в перспективе, сейчас же занимаемой войсками) территории, максимально работающую инфраструктуру. Поэтому Россия и пытается воевать с минимальными разрушениями. Не получается же это потому, что и в Киеве, и в Брюсселе, и в Вашингтоне, и в Лондоне российский интерес и вытекающую из него стратегию прекрасно понимают, поэтому Украина и держится за каждый дом (даже отдельно стоящий), превращая любое строение в огневую точку, чтобы заставить ВС РФ его разрушить, прежде чем территория, на которой он стоит будет занята российской армией. Там же, где России удаётся занимать города и сёла неразрушенными, украинцы начинают их старательно уничтожать дистанционно, даже если в этих населённых пунктах нет российских войск. Это продуманная стратегия выжженной земли, целью которой является не вытеснение российских войск с Украины, а создание России максимально тяжёлых условий освоения новых территорий. Запад при помощи Киева пытается добиться такой ситуации, в которой Россия не сможет гарантировать свою безопасность на юго-западном направлении даже после ликвидации Украины.
Именно поэтому я выше и написал, что рано или поздно, но серьёзный, целенаправленный, символичный удар по Украине будет нанесён. Скорее всего по столице (иных вариантов мало, и они с каждым днём становятся всё менее актуальными). Но чтобы он состоялся необходимо достижение нескольких граничных условий.
Во-первых, он должен убедительно выглядеть вынужденным и ответом на провокацию, на которую нельзя было не ответить.
Во-вторых, он не должен давать противнику малейшую возможность для проведения информационной кампании против России.
В-третьих, его психическое воздействие на украинское руководство должно быть достаточно эффективным для того, чтобы если не полностью разрушить, то существенно повредить систему государственного управления и военного командования. Грубо говоря, не один-два человека, а значительная часть украинской политической элиты высшего звена, обеспечивающая прохождение команд по вертикали и горизонтали, должна быть парализована. (Насколько это сложно могут рассказать американцы, у них есть иранский опыт. Да и СССР убийство Амина не помогло в Афганистане).
Только в таком случае подобный массированный удар может оказаться достаточно эффективным, чтобы оказаться не просто картинкой в телевизоре, на пару дней умиротворяющей особо радикально настроенных сограждан, но реальным средством коренного перелома на фронте и обеспечения быстрой победы с наименьшими издержками.
В целом же, стратегию ведения боевых действий государство всегда избирает, исходя из целей, которые собирается достигнуть по их результату. Далеко не всегда такой целью может являться простое завоевание территории или быстрое выведение из строя системы управления врагом. Такие вещи как экономический интерес и/или интересы обеспечения безопасности имеют куда более размытые контуры. Редко когда кажущийся прямым путь к ним оказывается самым коротким.
О нынешней ситуации в Европейском союзе - в статье Ростислава Ищенко "Прощай, величие"