В Горловке открыта мемориальная доска Доктору Лизе
В Горловке открыта мемориальная доска Доктору Лизе
© РИА Новости, Сергей Аверин | Перейти в фотобанк
Год назад погибла доктор Лиза. Я в тот день была в Донецке, откуда она уехала только что. Следила за новостями, и когда сообщение о смерти подтвердилось, стало очень жаль — не саму Лизу, а тех, кому она больше не поможет. Донецк стало жаль. Война как будто методично часть за частью отъедала от мира то светлое, что в нем оставалось. Я знала, что никто не заменит Лизу. У людей, конечно, бывают разные миссии — большие или маленькие, врожденные или приобретенные. У Лизы была врожденная и большая. К таким миссиям люди относятся с благодарностью и страхом — благодарностью за то, что какой-то человек взвалил на себя то, что нам самим делать страшно. Добровольно себе никто такую миссию не выбирает. Потом я уснула, и мне приснилась Лиза. Мы в моем сне переговорили, и я, по крайней мере, поняла, почему ее уход был оправдан. И уже со спокойным сожалением могла наблюдать за битвой двух враждующих лагерей, развернувшейся сразу после ее гибели. Один лагерь кричал о том, что она военная преступница, другой — вписывал ее в свои ряды, не спросив у нее на то разрешения. Мертвые все стерпят. Каждая бьющаяся сторона была по своему отвратительна. И миссия доктора Лизы ни к одной из них не имела отношения.

А я отчетливо помнила, как в 2014 году летом во время своих блужданий по закоулкам готовящегося к обстрелу городка, набрела на белую простыню, натянутую на заборе. На ней было написано — «Не стреляйте! Тут дети!». Я вошла в это тихое здание, и увидела много маленьких детей — с пороками в развитии. Некоторые из них никогда не выбирались из своих кроватей. Их нельзя было взять на руки и унести. Я не представляла, как оттуда уйти, и оставить этих детей войне.

Мы позвали доктора Лизу. Через день она приехала и вывезла детей. А дальше, когда я читала, что она — преступница, воровавшая украинских детей, я чувствовала, как говорящие становятся для меня прозрачными, будто стекло. Я перестаю их видеть, я перестаю принимать их слова и мнение в расчет. Они становятся лишь шумом для меня. И это, пожалуй, стало одним из самых глубоких личный потрясений — то, что живые люди могут перестать существовать, как значение. Они просто есть, но я вижу сквозь них.

Сейчас через год я могла бы сказать, что хотела бы вспомнить доктора Лизу. Но дело в том, что я о ней никогда и не забывала. Фоном, растворившемся в повседневности, не облаченная в мысль и даже в свое имя, она все равно все это время присутствует в жизни.